aprosh wrote in goodspb

Category:

Обретение идиота

Из рубрики «По волнам памяти»

Эту рубрику, нескрываемо перекликающуюся с названием сверхзнаменитого, как теперь бы сказали — культового в 1970-х винилового диска Давида Тухманова, я придумал специально, чтобы приглашать на встречи с вами, читателями, интересных мне самому людей. Причем, в полной убежденности, что и вам с ними будет тоже интересно! Наши беседы — не совсем интервью. «Фишка» в том, что мои собеседники будут рассказывать любопытные истории из их собственной биографии. А все остальное об их «жизни и творчестве», поскольку люди они знаменитые, проще простого найти и без меня — в книгах и Интернете.

Первым откликнулся на приглашение кинорежиссер и сценарист, заслуженный деятель искусств России Искандер Хамраев. Вы, конечно, видели его фильмы, снятые на «Ленфильме», — «Старожил», «Поезд милосердия», «Ее имя — весна», «В черных песках», «Обычный месяц», «Соль земли» (приз за режиссуру Всесоюзного кинофестиваля в Баку), «Под одним небом», «Шапка Мономаха» (главный приз Всесоюзного кинофестиваля в Алма-Ате и приз международного кинофестиваля в Любляне), «Грядущему веку» (главный приз Всесоюзного кинофестиваля в Киеве), «Красная стрела», «Убийство на монастырских прудах», несколько частей сериала «Улицы разбитых фонарей». Впрочем, мэтр уже давно не снимает: столько, по его собственным словам, ерунды наснимал в смутные 90-е, что больше с души воротит... Зато с удовольствием преподает на факультете экранных искусств Санкт-Петербургского государственного университета кино и телевидения, где у него, профессора кафедры режиссуры, своя мастерская игрового кино. (К сожалению, всё это в прошлом: материал написан в 2006 году, а 10 октября 2009 года Искандер Абдурахманович покинул сей бренный мир.)

Искандер Абдурахманович Хамраев, мир праху его.
Искандер Абдурахманович Хамраев, мир праху его.

Искандер Абдурахманович Хамраев, мир праху его.

Для всех петербуржцев Искандер Хамраев — легенда кино, а для меня еще и земляк: мы оба — ташкентские парни, правда, разных поколений. Я еще едва родился, а Искандер-ака (так уважительно обращаются на нашей с ним родине к старшим) уже, бросив филфак Среднеазиатского (в мое время — Ташкентского, а ныне — Национального) университета, уехал в Москву, во ВГИК, учиться этому малопонятному делу — кинорежиссуре у самого Сергея Герасимова.

— Но как же вас занесло потом в Ленинград?

— Учеба подходила к концу, и Сергей Аполлинариевич спросил меня, как и других своих питомцев, куда я, получив диплом, намерен направить свои стопы. Спросил для проформы, поскольку был убежден: никуда я из его «орбиты» не денусь. Провинциалы ведь и тогда, и теперь старались любыми способами зацепиться в столице. Но я заявил — и я действительно этого хотел! — что, разумеется, вернусь в Узбекистан. У нас там есть киностудия «Узбекфильм», на ней и мыслю работать.

Герасимов слегка поморщился: зачем, мол, тебе это надо? Впрочем, как и положено было тогда, на «Узбекфильм» ушел официальный запрос — иначе распределение не могло состояться. Я уже, фигурально выражаясь, паковал чемоданы, когда вдруг пришел ответ. В том духе, что в услугах выпускника ВГИКа Хамраева Искандера Абдурахмановича киностудия не нуждается. За точность формулировки не поручусь, мне саму эту бумагу в кадрах не показали, но смысл пересказали близко к тексту.

— Огорчились?

— Не то слово! А мой учитель удовлетворенно потер руки, не откладывая в долгий ящик посадил меня в поезд и лично привез на «Ленфильм», где и сам когда-то начинал. Так в 60-м году я стал режиссером этой славной студии и проработал на ней четыре десятка лет.

— Знаю, что вы в молодости не только снимали кино, но и водили знакомство с Анной Ахматовой.

— «Водил» — это громко сказано, так близок я к ней, конечно, не был. Но знал, это верно. Моим старшим другом был тогда поэт и переводчик китайской литературы Александр Гитович, друг Светлова и Заболоцкого. Он жил в Комарово, причем по соседству с ахматовской Будкой. Я часто у него бывал, а летом и подолгу гостил. Помню, когда Александр Ильич представлял меня Анне Андреевне, которая очень его ценила, и я назвался, она быстро сказала: «А вы могли бы и не говорить своего имени. Я и так поняла, что вы — не русский». Я немного растерялся и спросил, неужто я так уж плохо говорю по-русски. «Нет, вы говорите очень хорошо и правильно, — возразила она. — Но вас все равно выдает голосовая окраска». Голосовая окраска... Как это удивительно точно!

Иногда мы гуляли с Ахматовой по Комарову. Она была очень сдержанна. Но однажды, едва свернув от ее Будки налево, к Щучьему озеру, указала на помпезную каменную дачу, бросавшуюся в глаза: «На моей крови построена…». Больше она ничего не сказала, а я постеснялся расспрашивать. И лишь потом разузнал: это дача того одиозного критика, который после войны особенно усердствовал в травле Ахматовой и очень в этом преуспел.

Она была деликатна, но строга. Особенно резала ей слух небрежность выражений. Однажды на ее вопрос о моих увлечениях я ответил, что, помимо прочего, играю в бильярд. «А я до сих пор считала, что играют на бильярде», — с нарочитой невозмутимостью заметила Анна Андреевна, отчего я даже втянул голову в плечи от своей дремучести. А вскоре опять промахнулся: ляпнул при ней, мол, что-то там «одену». Она тотчас отреагировала: «Искандер, одеть можно кого-то или одеться самому. Но на себя только надевают!» С тех пор я уже этих глаголов не путаю.

— Повезло вам с такой дружбой!

— В 62-м году Гитович выпустил сборник стихотворений, в котором нашлось место и посвященному мне. Там было чудное обращение:

                        «Явись!

                        И ты получишь в должный срок

                        Немного водки и немного плова,

                        Поскольку в этом смысле в Комарово

                        Сосуществуют Запад и Восток».

Помню, читая его, Анна Андреевна от души хохотала. Они умерли в один год...

— Может, не будем сегодня о грустном?

— Тогда — еще одна история. Я уже заканчивал ВГИК, и мне до смерти надоело жить в общежитии. Стал подыскивать квартиру. А в Москве в аспирантуре в то время учился твой, Саша, будущий декан — профессор-историк Гога Хидоятов. И он предложил порекомендовать меня хозяину квартиры, откуда собрался съезжать.

Мы отправились в район Колхозной площади, на 2-ю Мещанскую. Дверь открыл занятный парень — косой, несуразный, ну да с лица ж не воду пить. Переговоры завершились быстро, и я зажил у него в свое удовольствие.

А был у меня приятель-однокурсник, Леха Салтыков, царство ему небесное, умер в 93-м. В свое время прославился тем, что снял фильм «Председатель». Сценарий для него написал сам Юрий Нагибин, еще один мой старший друг...

— История намечается?

— Да как не рассказать?! Когда-то были такие советско-итальянские киносимпозиумы. Они проводились попеременно то в СССР, то в Италии. В 74-м в Рим отправились Сергей Герасимов, Глеб Панфилов, Валентина Теличкина, мы с Нагибиным и несколько кинокритиков. Заседали в просмотровом зале советского посольства. И вот как-то один наш теоретик в пух и прах разнес еще не вышедшую в прокат картину молодого тогда итальянского режиссера Бернардо Бертолуччи. Бернардо состоял в компартии, и московский ортодокс устроил ему взбучку за образ «современного героя». Дескать, как могут художники, вооруженные самой передовой философией и самым прогрессивным мировоззрением (т.е. коммунисты), посвящать свои творения таким героям?! А картина была, вообразите только, «Последнее танго в Париже»! Хотя все понимали вздорность инсинуации, никто за будущего гения мирового кино не вступился. И тогда встал Нагибин и, задыхаясь и едва справляясь с тиком, сказал: «Как вам не стыдно?!» 

Когда мы расходились, Бертолуччи подошел и искренне поблагодарил Юрия Марковича за поддержку... Так о чем мы говорили?

— Вы начали рассказывать о Салтыкове и его «Председателе».

— Это было позже. А тогда Алексей готовился снимать свой дипломный фильм «Ребята нашего двора», тоже, кстати, замечательный!

И пришла нам с ним как-то фантазия выпить водки. Но где? Да пошли, говорю, ко мне, у меня комната в доме прямо напротив «Форума» и хозяин покладистый — ничто не помешает, как теперь говорят, «оттянуться». Тронулись. А у Салтыкова его будущий фильм не выходит из головы. И всю дорогу он ко мне приставал: найди да найди мне идиота — очень ему именно такой типаж был нужен. Да где ж, говорю, я тебе его найду?! Ну, у тебя, мол, полно дружков!

Уже и по первой выпили, а он — все о том же. Вдруг дверь открывается, заходит хозяин. У Лехи, как он его увидел, челюсть так и отвисла. Когда мы снова остались одни, он буквально вцепился в меня:

— Вот же настоящий кретин! Чего же ты мне голову морочил?!

Моего хозяина звали Савелий Крамаров. Глаз у меня за время обитания в его квартире уже порядком замылился, и я совершенно не замечал его комического вида. А тут как заново взглянул, так и покатился со смеху.

Алексей снял Крамарова в своих «Ребятах...», а потом и в совместной с Миттой (тогда еще — Рабиновичем, это потом он взял девичью фамилию матери) невероятно популярной в начале 60-х ленте «Друг мой, Колька!». С этого фильма и началась Савкина оглушительная слава. Но сам он, читал его воспоминания, почему-то нигде не упоминает, при каких обстоятельствах я невольно «сосватал» его в кинематограф — везде уклончиво говорит, будто его заметили в массовках. Какие там массовки?!

«Санкт-Петербургский Курьер»,

17 августа 2006 года.

promo goodspb september 8, 2017 17:46 803
Buy for 200 tokens
Вот поэтому Путин – не ваш, а мой президент. Потому что я – русская. А вы – не русские. Моя статья «Я русская! Я устала извиняться!» привлекла такое количество троллей разного вида и происхождения, что сумела набрать 2400 комментариев. Кем меня только не…

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened